antichristmasha wrote in dostalo

Categories:

В ванной.

Папаша психоанализа в своих трудах о сновидениях заявил, что сон — ничто иное, как событие, происходившее в других измерениях. Если честно, читая очередной том, я лежала в уже остывшей ванной и слушала капание воды. Под настенным зеркалом в белой тумбочке покоился полиэтиленовый пакет с килограммом заговоренной соли. Лучше бы это и вправду был кокаин — не так сильно мозолило бы глаза и трепало нервы. Я принимала ванну в гостях у родителей и у меня язык не повернулся указывать старикам, как вести домашнее хозяйство. Я ощущала привычную пустоту, а после цитаты, вырванной из комедии Данте про женщину, держащую за руку мертвеца и передающую рубашку герою, я громко рассмеялась вслух и отпила глоточек какао. Музыка за стенкой заиграла в разы громче, на секунду в ванной погас свет.

—Эй!— воскликнула я, да и только.

В голове моей проносились сюжеты, которые я встречала во снах…

Историю я, всё-таки, плавно начну с того, что меня по приколу прокляли кровные родители, заплатив за это незнакомой тётке с магистерской степенью по психологии по имени Дагния. Она живёт в уютной квартире в тихом центре на Рыцарской улице, если пойдете к ней на сеанс — передавайте от меня пламенный привет. В N году я училась на первом курсе в Латвийском Университете и полтора месяца лежала с конспектами по литературоведению в психиатрической клинике. Врачи не могли определиться — биполярное расстройство, шизофрения или что у меня там по гороскопу на Рождество Христово. Годами напролет со мной ежедневно боролись, отстаивая постулат, что депрессия — это бредовая выдумка. О способностях Дагнии папа узнала от своего бывшего коллеги по работе. Сомневаюсь, что они ладили. Дагния исправила мою медицинскую карточку щелчком пальцев, чтобы родители не переживали. Они продолжили ходить к ней летами, оставляя по двадцать евро за общение с Ангелом Хранителем.

«Все пройдет с возрастом, никакая это не шизофрения. Ваша дочь — ясновидящая». Не шучу, я непроизвольно рассмеялась, подавившись воздухом. Меня выбрали на два часа из больницы под расписку, чтобы привести в квартиру медиума и погадать на картах. «Семейные дела»,— говорил папа медсестрам с воодушевлением ребенка, затеявшего козню, и они верили, слепые курицы. Медиум — извините за этот термин — сообщила родителям, что у них никогда не должно было рождаться детей из-за проклятия. Дагния посоветовала мне свести татуировку египетского ключа знаний, после чего мы долго не виделись. Родители снова оказались правы, снова победили — я инсценировала передозировку... прикидывалась душевнобольной, чтобы посмотреть на менее буйных сумасшедших... а на деле представляла собой обреченную на вечные муки проклятую тварь. Мне сразу же полегчало, разумеется: Дагния стала нашим новым невидимым членом семьи, которого слушали с доверием и уважением.

Маме с папой пришлось серьезно увлечься оккультными практиками, чтобы защищаться от коварных языков недругов. Началось все с того, что у них таинственно умирали животные. Однажды они уехали вместе на Север, оставив мою тетю следить за котом Васей — он дурак от безысходности сожрал яду в подъезде и сдох. Затем от стариков сбежала крыса, которую они подобрали в том же подъезде и держали в стеклянной банке из-под рассола. Пять лет родители не могли зачать ребенка, поэтому было решено завести сторожевую собаку. Ирина Алексеевна — глава нашего проклятого семейства, выбирала между доберманом и ротвейлером. И хорошо, что она не выбрала ротвейлера, ведь мы частенько смотрели Омена и жили по соседству с кладбищем — я и без того боялась соваться за порог. 

Мама не понимала, как Иисус может быть Богом и сыном Бога одновременно, но первые пять лет она упорно ставила свечки Чудотворцу в православном храме.

Вследствии нескольких визитов в кабинет доктора, выяснилось, что папина сперма состоит наполовину из мертвых сперматозоидов. Доктор посоветовал ему бросить курить и употреблять алкоголь. 

Александр-то, первопроходец, смекнул, что православный Чудотворец не поможет ему католику и предложил свой альтернативный метод (разумеется, вычитанный из книг) для решения вопроса с зачатием. О его фирменном методе мне спустя годы поведал друг детства, которому, в свою очередь признался его папаша  — лучший друг моего папы. Представьте себе, меня зачали после свинга — такая вот постсоветская христианская магия.

Ошейник с шипами грациозно смотрелся на коричневом добермане — на нашей шоколадке, даже когда она сдуру рванула на проезжую часть за вороной. Астер Цефайра де Флайт угодила под колеса автомобиля перед своей первой щенячьей выставкой. Собаке накладывали швы на лапу, а мама пересекла рубеж первого триместра беременности. Не везло моим старикам, причем, патологически, и они видели в этом мистическую закономерность. Бог уже не мог им помочь избежать ответственности, поэтому церковь они стали посещать лишь по случаю похорон.

Курить папа бросил, чем жутко гордился и гордится до сих пор, будто бросить курить сложнее, чем найти деньги на сигареты. Пить папа не бросил, даже когда у него начала сочиться кровь из всех щелей. И тем не менее, сантименты на тему финансового кризиса заставляли мое сердце сжиматься — настолько мне было жаль представлять бедного папку, со слезами на глазах считающего последние копейки на мандарины, предназначенные мне. «Купил костей и куриных голов для Файры, крупы, и думаю, хоть какую витаминку доче»,— голос у папы был жутко громким и эмоциональным, так что я распознавала ноты досады за двадцать метров от дома. Он обязательно останавливался на пути к калитке и заводил задушевную беседу о наболевшем: с собачниками, дворниками, почтальонами, газонокосильщиками, с дедушками и бабушками, заполонившими лавочки. Папа раньше считал в уме каждую копейку и знал цены во всех магазинах на все существующие товары. Вскоре ему пришлось продать москвич и навороченную стереосистему, от которой я ревела первые месяцы, сбрасывая студийные наушники с головы. Наушников я боялась по той причине, что музыка изолировала от внешнего мира. Я не хотела оглохнуть, потому что доктор смотрел на меня, затем на мою маму и говорил: «Со временем вам может понадобиться слуховой аппарат». Но ломалась я смешно! Я смотрела на лица людей и не слышала, что они говорят, а сама кричала что-то невнятное под рев гитар. «Не надо мне мандарин, папа, только не плачь»,— и я ревела в ответ, пока папа не начинал смеяться. Смех и слезы были взаимодополняющими химическими реакциями, пока я не повзрослела. Пока у меня не поползли наружу комплексы, вызванные тем, что я не понимала, как вообще правильно общаться с людьми.

Впервые, когда логопед посоветовал показать меня психиатру — мне было всего семь лет. Мама сильно оскорбилась одного лишь намека на то, что ее единственный ребенок, ее златокудрый голубоглазый ангелочек может оказаться «не такой как все» — для советского человека не было большей трагедии. Слова я произносила невнятно, а сама недолюбливала шумных выскочек. Заключение доктора взбесило маму настолько, что она отвела меня к знахарке. Бабка посмотрела на мою крохотную ладошку и прописала чай с мхом от идиотизма. Я была настоящей идиоткой — русской девочкой, по-иронии родившейся на территории, несколько лет назад еще считавшейся СССР. Первое, что я узнала о мире: есть мы — русские люди, а есть чертовы латыши. И в первые годы жизни, когда латыши пытались завести со мной случайную беседу, я думала, что они в открытую желают мне скоропостижной смерти. С незнакомцами разговаривать строго запрещалась — все они хотели заманить меня конфеткой в машину, чтобы продать на органы. Вечером с работы приходил раздосадованный папа, выпивал бренди, включал вести на первом канале — сначала латвийские, затем российские — и грозно комментировал репортажи. Иногда мне влетало ремешком за то, что я отвлекаю его от столь важного мероприятия. Папа серьезно увлекался политикой, настолько серьезно, что постоянно твердил о том, что нужно поскорее куда-то уезжать за новым светом, но куда и как — непонятно. 

Я жутко не хотела мямлить на уроках чтения, поэтому когда класс читал по цепочке, то я придумала высчитывать свое предложение заранее, несмотря на то, что сама сидела на последнем ряду. Я не могла просто пялиться в лист и водить пальцем, иначе засыпала. Уверенности в моем голосе не было, хотя меня водили на тренировки по карате. Когда одноклассники узнали о том, что я занимаюсь единоборствами, то я чуть со стыда не сгорела — мои мечты о балете канули в лету. Балет и верховая езда действительно были слишком дорогими видами спорта, хотя танцы мне не подходили по той причине, что мамин Бог ударил меня то ли лопатой, то ли веслом по попе. Со временем выяснилось, что Иисус ударил меня лишь по одной щечке, поэтому к нему навскидку присоединились братья и сестры. Мой сосед неделю назад напрямую спросил не аутистка ли я, и у меня возникла паранойя. А не аутистка ли я? Я до сих пор не знаю, скорее всего, у меня Аспергер, а может, как у Буковски «замедленное развитие».

Когда меня привели к логопеду я довольно чётко выговорила все звуки, прорычала, промычала, пролаяла, но дислексия никуда не делась. Родители злились и заставляли меня читать вслух, хотя у нас на книжной полке не было тех книг, что могли бы меня заинтересовать, за исключением нескольких томов Джека Лондона и Героев Эллады. И не могу сказать, что художества на меня положительно влияли. Маменьку сильно растрогали метаморфозы моего сознания, она аж ахнула.

—Ты у мамочки котенок или щеночек?

Конечно зря она задавала глупые вопросы, мы ведь обе знали, что я не оборотень-перевёртыш, а обычный человек.

—Одинокий волчонок.

Тут мама и ахнула, прижала меня к груди, потому что ей вдруг стало не по себе.

Наверное, на ней было вязаное платье и капроновые колготки, мама всегда дорого одевалась. Даже когда не было денег, ей удавалось поддерживать статный вид. В грязь лицом такую мадам не ударить — на ней тонна бижутерии, брошь от Тиффани, она вся гидрофобная и обработанная специальной косметикой на случай ЧП.

Экспедиции — так я называла свое мракобесие. Я ползала по земле с лупой, словно землеройка, собирая всевозможные формы органики. Маму это не сильно радовало, потому что возвращалась я перепачканная с ног до головы в черноземе с полными карманами камней и непонятных сорняков.

Я пролистала с дюжину энциклопедий и попросила маму купить мне художественные книги про животных. Дети любят рассказы про животных, но чаще всего те содержат описания охоты и цирковой дрессуры. Я рано поняла, что человек безнадежен. По би-би-си крутили передачу про жизнь животных Антарктики и мимоходом показали последствия от пробоины в танкере. Один разлив нефти уносит жизни половины миллиона птиц, не говоря уже о растительности, животных и рыбе.

—Зачем люди это делают?— вопрос возникал все чаще с каждым годом, но ответов я ни разу не дождалась. «Затем, потому что могут и хотят, потому что сами себе демиурги»,— щебетало мое подсознание эхом мертвых чаек.

На первых летних каникулах я приобрела астрономическую энциклопедию, чтобы убедиться наверняка в отсутствии инопланетян, несколько кинологических справочников по выращиванию бойцовских собак, лабрадоров, а также руководство по охоте на волков и шакалов в России. Не хотелось мне читать книжки для детей, потому что в четыре года я уже считала себя взрослой и яростно отстаивала право иметь собственное мнение. Причиной тому стало открытие из категории «Эврика!»: я вставила в магнитофон кассету с мультфильмом про отважного Балто, спасшего детишек в городке Нома от дифтерии, но обнаружила немецкое порно с русской озвучкой. На меня это событие произвело эффект схожий с тем аффектом, что я получила от чтения «Удушья» в психиатрической клинике. Я отмотала фильм до того момента на котором все начиналось. Я вытащила и спрятала кассету туда, где ее нашла. Мама утверждала, что меня нашли в капусте. В общем, я решила, что родители откармливают меня для скверных корыстных целей. Актеры называли друг друга словами, которые мне нельзя было произносить вслух: сукин сын, дрянь, пизда и ублюдок. Я долго размышляла на тему — зачем родителям фильмы подобного содержания. Неужели они хотят продать меня в рабство? Довольно странная идея, но я быстренько обыскала все фотоальбомы, рассчитывая найти доказательства того, что меня взяли из детского дома. Вот такой я была странной девочкой. И потом я обронила слово «секс», пытаясь сказать «Цеф» (сокращенно от Цефайра), что было сродни выстрелу заговоренной солью в задницу для родителей. Как же мне было неловко. Они столпились вокруг меня гаргульями и устроили выговор: секс — это очередное плохое слово, которое нельзя произносить вслух. А я уже попробовала мастурбировать, хотя и не знала об оргазме. Да и дальше у меня с этим феноменом как-то неудачно сложилось — на Вы. Вы куда? А, ну ладно, извините за мое беспокойство и Вашу бестактность. В четыре года оргазм не является самоцелью, мне было просто любопытно исследовать свое тело с помощью деревянных кубиков и карандашей. Сквозь одежду. Мне не хотелось самой к себе прикасаться — это было бы слишком порочно. Я была жуткой недотрогой, а тело меня плохо слушалось. В детском саду на тихом часу я попросила мальчика на соседней кроватке показать, что у него между ног. В любознательности я не видела ничего плохо — это естественный научный интерес. И люди для меня были такими же объектами для наблюдения, как и крупицы соли, что образовывались на подоконнике после зимы. Каково было мое удивление, когда мы оказались в одном классе и проучились вплоть до выпускного без всяких упоминаний о прошлом. У мамы даже пропала с лица крупная родинка, будто перекочевала на лицо этого бедного флегматичного мальчика. Не думаю, что я разбила ему сердце.

Меня взращивали (физически тяжело больные люди, впоследствии, инвалиды) на чувстве вины, стыда, страха перед Господом — и я должна была вырасти морально почти мертвой, как и те парни, питавшиеся стероидной курицей, должны были вырасти вандалами. Я — своего рода биологический мутант. Мама вбивала мне нравственность, цокая накрашенными губами и запрещая трогать свои красные туфли или мерить чулки, но я все равно считала ее святой. Она встретила отца будучи шестнадцатилетней девочкой, но вышла замуж лишь в восемнадцать, получив в приданое нижнее белье «неделька». Папа попытался за парочку лет увильнуть от нее в старое русло, ведь бабушка Ангелина не дала добро на раннее замужество и назвала свою дочку патаскухой. Но моя мама — святая, никакой близости у нее с Александром Каким-то вплоть до брачной ночи не было и быть не могло. А ещё у мамы врожденный сердечный порок — триада фалло. Биологический отец мамы — мой ненаглядный дед Леха, умерший в канаве от рака, колотил свою беременную жену по животу, чтобы вызвать преждевременные схватки, но аборт накрылся. Первую операцию мама перенесла в возрасте шести лет — у нее на груди страшный шов. В день перед операцией мама попросила принести в палату пиво. Мне сильно запало это в память, я представляла ее — тощую девочку с крохотными чертами лица, с капельницей в одной руке и с кружкой-бочонком во второй. Бабушка Ангелина плачет над больничной койкой, ведь доктора не дают никаких дополнительных гарантий, они уже и так дали клятву Гиппократа. Жизнь мимолетна, но искусство вечно. И все-таки медики периодически оставляет скальпель в разрезанных пациентах, если не получали конфеты на чай — хвала бесплатной медицине! Бабушка Ангелина в этот момент точно трезвая, без ножа в руке, она не говорит те глупости, что рвутся из нее вместе с бесами на свободу, словно через врата Ада, после третьей рюмки. Аккордеон оставила дома. Шрам действительно страшный… И когда я лежала на коленях у мамы, глядя на него вблизи, прикрытый золотым крестом и медальоном с Богоматерью, я ощущала боль, будто мою душу драли бездомные черные кошки. Милые сюсюканья мамы перед сном наводили на меня дикую хандру, хотя я должна была млеть. Пока она не видела, я ставила грустную песню на магнитофоне «туманы-туманы, верните мне маму» и оплакивала ее предстоящую смерть. 

Мама говорила раньше: «Мне бы дожить хотя бы до тридцати»,— что каким-то волшебным образом вынуждало меня любить маму в миллион раз сильнее. Как же я обижалась, если она отрицала и оспаривала мою детскую любовь. Меня разрывало на части и я ненавидела себя. Я могла реветь час, биться об стенку маминой спальни кулаками, демонстративно задыхаться от надрыва, вопить одно и то же: «Мама, я виновата, я плохо себя вела, но как доказать, что я тебя люблю? Мама, у меня нет никого ближе тебя. Мама, не умирай!» А мама спокойно выжидала: листала учебник по экономике или журнал мод Лилит. Я слышала, как она нажимает клавиши на клавиатуре, как щелкает мышкой, выстраивая таблицы в программе по бухгалтерии 1С или играя в минное поле. Компьютер появился у нас дома, когда мне было четыре года. Я не знаю, как маме удавалось быть такой идеальной, но она успевала всё на свете. Мама начала карьеру с того, что подметала улицы. Спустя парочку лет она уже шила на фабрике Аврора, пока не вышла в декрет. Через знакомство она устроилась работать помощником бухгалтера в офисе, где быстренько наловчилась в будущей профессии. Спустя несколько лет у нее было семь маленьких фирм на дому, поэтому мама и решила пойти учиться в университет на экономиста. Кроме того, мама регулярно сажала цветы в палисаднике, шила, вязала, готовила, занималась аэробикой, ходила в клуб диетологии «Свару Вератая» и когда я ее кое-как заставала посреди ночи над столом, она просила меня проверить слова на немецком. Она подходила ко мне и требовала встать ровно, после чего снимала мерки. Мама сшила мне платье на выпускной в детском садике — я получила роль Мальвины. Роль подходила мне: я хлопала глазами и ждала, пока мне покрасят волосы синей тушью. Напарник Буратино был моим соседом и другом детства — его мама преподавала пение в моей-своей школе и училась с моей мамой в одном классе. Представьте, в каком месте я выросла — не деревня, но все друг друга знали по учебным заведениям. Русские школы стали стремительно закрываться, поэтому спустя пару лет после моего выпуска — школа 68, в которую я ходила, стала английской школой 34, в которую меня когда-то не взяли после платной подготовки. Я не прошла конкурс по району, хотя Буратино, будучи моим соседом по подъезду, прошел. Родители сильно расстроились, что угрохали деньги. Я тоже сильно расстроилась, потому что начала считать себя тупой.

—Наверное, у тебя были плохие результаты,— сказала мама.

И я ей поверила — наверное.

У меня началась астма, и я кашляла каждую ночь, пребывая в бреду из кошмаров и сонных параличей. Не было хуже участи, чем развидеть звонящий красный телефон — предвестник нескольких часов скитаний по комнате с белым шумом в окружении черных дыр и каракуль.

Мама читала мне сказки, мелодично играя голосом, но я не могла их слушать. Я злилась, полагая, что дуракам и лентяям уж слишком везёт. Представьте себе — любимые народные герои казались мне безобразными, так как были отвратительны по натуре. И как же я удивилась, когда увидела сон, в котором мне явился красивый темноволосый мужчина, возникший буквально из-под земли, он протянул монету и представился принцем подземного царства.

—Подземное царство? А это как?

—Я тебе покажу.

Стоит отметить: для того, чтобы взять за руку Аида, Плутона или Дьявола нужно обладать определенной степенью наивности и быть крещенной под именем Мария, в честь той, что из города Магда. Проземпира покровительница Марии. Нужно также привыкнуть к тому, что папа читает предсказания Ванги и Нострадамуса из газет, скандируя даты предстоящего вскоре Апокалипсиса и верит в то, что помрет от проклятия молодым. Папа уставал на тяжёлой работе, а его интерес к научной фантастике сменился интересом к антиутопии. Другое дело, что себя он по праву считал самым логичным человеком в мире — и не было дисциплины более техничной, чем электрика рефрижераторного оборудования. Пребывание на морозе дало начало варварству, обильной волосяной растительности и не шло на пользу мозговой активности. Слишком много энергии уходило на обогрев тела. Мама чуралась физики, а я автоматически обожала все то, что она не могла или не хотела понять. О законах логики с папой говорить было невозможно, так как мое мнение представляло собой исключенное третье. Логика папы не имела ничего общего с наукой о правильном мышлении, она делилась на две категории: мужскую и женскую. Папа наблюдал за моими успехами в учебе и утверждал, что я умнее его и мамы вместе взятых — меня подобные заявления не радовали и совершенно не утешали. Ребенок не должен быть умнее родителей — не в шесть лет. К тому же мама получала высшее экономическое образование, а папа, хоть и окончил восемь классов, но отучился в техникуме. Я же убиралась в доме за деньги, а на большее надежд не подавала после ухода из профессионального спорта. По крайней мере мое желание петь и рисовать были восприняты с критичной иронией. В первый раз, когда мне дали целых два лата — я зашла в магазин, обошла все полки, но так ничего и не купила. Мне не хотелось сладостей, я вообще не понимала, что конкретно ищу, поэтому изучала штрих-коды, пока ко мне не подошёл дядя охранник. Охранник решил, что я заблудилась, а я подумала, что он решил, будто я ворую. Раз десять я выходила из магазина, прихватив с собой пластиковую корзинку, а дойдя до двора меня поражала невидимая молния, я разворачивалась и плелась назад, чтобы оставить случайный груз.

Когда я сказала папе, что у логотипа Ауди четыре колеса, а не три — мы поругались. Папа уверял, что мне попалась бракованная машина. Я пыталась связать это с тем, что он стыдится носить обручальное кольцо из-за нелепых пацанских понятий, ссылаясь на банальное неудобство — вот ему и мерещится.

—Ты боишься, что кольцо похоже на нимб?

—Что ты городишь, блин?!

Мне пришлось вытащить его на улицу и водить вдоль заснеженных дорог с припаркованными машинами. Я слышала, как недовольно скрипят его челюсти на морозе. Папа показал мне созвездия медведиц, и я успокоилась.

Мама носила кольцо постоянно, фактически не снимая — у нее даже палец деформировался, обтекая золото жирком. Помнится, один раз она всё-таки оставила кольцо на трюмо и ушла в банк. Я не воздержалась от любопытства и решила примерить вещицу и, о Господи! У меня случилась паническая атака. Оно застряло на моем детском пальце! Я побледнела, словно смерть и опустила руку под кран, натерла мылом и взмолила вслух.

—Только не это!

Я на секунду подумала, что мне придется отрезать себе палец, как принято у якудзы. Я видела людей без пальцев, я видела людей с полидактилией, но как же мне стало стыдно. В случае с порно мне не было стыдно за себя — мне было неловко за папу, потому что я не допускала мысли о том, что святая мама может смотреть фильмы подобного содержания. Когда папа вышел из ванной, ничем не прикрытый, я снова ощутила неловкость. «Можешь посмотреть, ты уже не такая маленькая»,— в общем-то, он был прав. А может, именно этот кадр я придумала? Мама все время говорила, что я придумываю глупости. Представляете? Иногда она кривлялась, рассказывая дикую чушь, и когда мне хотелось продемонстрировать шедевры ее фантазии за праздничным столом, где все родственники вспоминали забавные истории друг о друге, мама хмурилась и все отрицала. Мама не умела смеяться над собой, да и вообще, я не видела, чтобы святые смеялись. Она могла колко шутить, но при этом не издавать ни писка. Все остальные годы папа, так или иначе, прикрывался, хотя в пять лет я все разглядела в бане — вместе с теми же закадычными свинг друзьями. Я поругалась с родителями и плакалась своему другу детства, уговаривая его бежать со мной из дачного домика. Меня грозились отправить к бабушке, хоть не в детский дом и не в интернат! Прогресс на лицо! А все потому что я отказывалась рано вставать, чтобы дойти до моря. Если честно, то я до сих пор ненавижу рано вставать, если речь заходит о добровольном приобретении рака кожи или купании в рассаднике бактерий. Так вот, я придумала песенку, и звучала она так: “Мы ведь свободные люди, за горами и за холмами”... В сумасшедшем доме было все так же “познавательно”, маме сделали вторую операцию в сорок семь, не умерла (я сильно волновалась за домашний цех по производству спирта), только ванны в больнице не было — вот я выписалась. 

promo dostalo январь 21, 13:01 155
Buy for 200 tokens
«Красота спасет мир!» - одна из самых знаменитых цитат Фёдора Достоевского. Однако, кто бы мог подумать, что красота, а точнее обнаженная девушка, реально может спасти мир. Ну, не мир, а страну. Думаю, многие уже видели пост о том, что американская модель Кейлен Уорд собрала…

Error

default userpic

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.